22 января
30 ноября 2015 4635 0

«Зона конфликтов расширяется»

Миграционные потоки на Северном Кавказе становятся все менее контролируемыми
Фото: inosmi.ru
Фото: inosmi.ru

usahlkaro Антон Чаблин политолог, журналист

Руководители подразделений ФМС по Северному Кавказу на прошлой неделе собрались на итоговую коллегию в Ставрополе. Там прозвучали не внушающие оптимизма цифры: только за первую половину 2015 года на территорию округа прибыло более миллиона иностранцев, однако на миграционный учет поставлено лишь 123 тысячи граждан (за десять месяцев – 227 тысяч).

Причем растет число мигрантов, зарегистрированных по месту временного пребывания, а не жительства – это говорит о том, что миграционные потоки все чаще проходят «в тени». Растет и число фактов нелегальной миграции: с начала года на Северном Кавказе выявлено почти 19 тысяч правонарушений и более 270 преступлений в этой сфере.

О чем свидетельствуют эти цифры? И вообще, что сегодня происходит с миграцией на Северном Кавказе? С этими вопросами корреспондент КАВПОЛИТа обратился к президенту исследовательского фонда «Содействие-Юг», доктору политических наук, профессору Юрию Ефимову.

– Вы – один из создателей такого научного направления, как политическая миграциология. Значит ли это, исходя из названия, что вы как ученый фактически ставите знак равенства между миграцией и политикой, а не, скажем, экономикой или культурой?

– Нет, конечно, понимать именно так – это слишком узко. Мы исследуем лишь один аспект миграции – процесса сложного, на который влияет множество факторов.

Скажем, в Северо-Кавказском регионе важность миграции определяется особенностями нашего геополитического положения: с древнейших времен наш регион – это перекресток цивилизаций, где проходил фронтир как политических, так и экономических, этнических, социальных изменений.

То, что при создании СКФО произошло искусственное «отсечение» Краснодара и Ростова, – это совершенно неправильно

В советское время эти изменения были как бы заморожены. А после распада или развала (каждый оценивает это по-своему) Советского Союза, в девяностые годы, эти процессы вышли наружу. Причем, как нам казалось тогда, империя уже завершила свои дни.

Но сегодня мы снова столкнулись с разнонаправленными процессами – с одной стороны, фактически мы наблюдаем продолжение политического распада империи, а с другой – попытки ее частичного возрождения. Все это, несомненно, влияет на миграцию. И в рамках нашего научного направления, политической миграциологии, данное влияние изучаем.

– Давайте мысленно вернемся в начало девяностых. Сейчас принято считать, что и межэтнические конфликты, и сопутствующие им миграционные процессы возникли только с распадом СССР. Так ли это?

– Не совсем. Например, даже официальные результаты переписей фиксируют, что процесс оттока русских из Чечено-Ингушетии начался уже в семидесятые-восьмидесятые годы, а распад СССР их только усилил.

Для Северо-Кавказского региона негативный фон, способствовавший миграции в начале девяностых, – это большое количество межэтнических конфликтов по периметру границ. После распада СССР конфликтовавшие этносы оказались фактически на государственном фронтире: то есть Северный Кавказ резко, моментально (помните, Советский Союз развалился за три дня) стал новым российским приграничьем.




Ефимов Юрий 

На Северном Кавказе миграционные потоки абсорбировались, то есть люди редко уезжали, скажем, в Центральную Россию

Поэтому в девяностые годы миграция как социальный процесс носила вынужденный, стрессовый характер, то есть люди не по своей воле снимались со своих мест. Доминирующим фактором миграции был страх за себя, за своих близких, страх оказаться в эпицентре военных действий.

– Северный Кавказ вы в данном вопросе рассматриваете в каких границах?

– Конечно, не в административных границах нынешнего СКФО. Сам федеральный округ, на мой взгляд, – это искусственное объединение. Крепость экономических и культурных связей однозначно требуют включать в границы Северного Кавказа и регионы равнинного Предкавказья – Краснодарский край и Ростовскую область.

То, что при создании СКФО произошло искусственное «отсечение» Краснодара и Ростова, – это совершенно неправильно. Такое единое географическое пространство не должно быть разделено. И, как мне кажется, это было ошибкой. Это вызвало негативный импульс в обществе и, в частности, подтолкнуло русских к миграции из Ставропольского края.

Связи, о которых я говорю, – между горными и равнинным территориями – как раз и проявились во время гуманитарных катастроф девяностых (какой была, в частности, война в Нагорном Карабахе или Абхазии) и последующей взрывной миграции. Территория преимущественно русских регионов – Ставрополья, Кубани, Ростовской области – стала играть «стягивающую» роль, куда устремились мигранты из Закавказья.

Приведу цифры.

В период между переписями 1989 и 2001 годов во всех национальных республиках Северного Кавказа (за исключением Адыгеи) сокращалась численность славянских этносов, а также немцев, евреев, армян (причем как за счет естественной убыли, так и миграционных факторов). Наоборот, за счет естественного прироста увеличивалось местное население. Исключение – только Северная Осетия, где темпы миграционного прироста осетин вдвое превысили темпы естественного. Причину, думаю, напоминать, не нужно.

​Северный Кавказ уже в девяностые – и во многом благодаря миграции – стал самым проблемным регионом страны

Северо-Кавказский регион исторически имел тесные связи с государствами Закавказья в силу наличия многочисленных диаспор – то есть миграционный поток оседал в регионах с преимущественно русским населением. Именно в этих регионах равнинного Предкавказья за счет миграции (преимущественно внешней) из национальных республик удалось снивелировать естественную убыль.

Так, в межпереписной период, с 1989 по 2001 год, в Краснодарском крае естественный прирост русских более чем в четыре раза превысил прирост представителей коренных этносов стран Закавказья (армян, азербайджанцев и грузин) вместе взятых, а миграционный – более чем в семь раз; на Ставрополье естественный прирост русских превысил прирост этносов Закавказья в 3,5 раза, а миграционный – в 5,5 раза.

– А что касается внутрирегиональной миграции?

– Уже с началом девяностых проявилась тенденция: возникающие на Северном Кавказе миграционные потоки здесь же и абсорбировались, то есть люди редко уезжали, скажем, в Центральную Россию.

Снова цифры. Из 150 тысяч вынужденных переселенцев из Чечни, зарегистрированных на 1 января 1998 года, 93 тысячи были зарегистрированы именно на Северном Кавказе.

– Тогда же, после всех локальных войн, четко обозначилась и новая тенденция – моноэтнизация республик Восточного Кавказа…

– В девяностые годы сформировался устойчивый миграционный коридор от Чечни и Дагестана и до Ростовской области, и он в основном совпадал с территорией оттока русского населения.

Вы правы, уже по итогам переписи 2001 года, скажем, в Дагестане резко сократилась доля русских, а Ингушетия и Чечня стали регионами с наименьшей долей русского населения в России. Но, еще раз напомню, эти процессы моноэтнизации начались давно.

И в двухтысячные годы, в связи с «исчерпанием» числа русских переселенцев, началась новая миграционная фаза, когда за русскими потянулись уже и кавказские этносы. Изменились и сами причины переселения: Северный Кавказ завершил переход от «стрессовой» модели миграции к абсолютному преобладанию экономически обусловленных миграционных потоков.

– Сегодня на Северном Кавказе фактически выросло новое поколение – потомки вынужденных переселенцев и беженцев начала девяностых. Сегодня, оглядываясь назад, как вы в целом оцениваете демографические, социальные итоги того непростого периода?

– Как это ни покажется странным, было много положительного. Во-первых, темпы миграции в равнинные регионы позволили перекрыть темпы естественной убыли – этот тренд завершился лишь к началу двухтысячных. Скажем, в Ставропольский край прибыли почти полмиллиона человек, в то время как за этот же период естественная убыль составила 69 тысяч человек. Во-вторых, приезжали люди подготовленные, обученные, квалифицированные, которым на воюющей родине не всегда удавалось приспособиться, адаптироваться.

Но были, конечно, и рискогенные факторы. Северный Кавказ уже в девяностые – и во многом благодаря миграции – стал самым проблемным регионом страны. За одно десятилетие миграционный приток составил на Ставрополье 270 тысяч человек, а в целом в Северо-Кавказском регионе – 1 миллион. А по всей России – 3,5 миллиона. То есть каждый третий мигрант в стране был на Северном Кавказе!

​В Ставропольском крае в девяностые миграция шла мирно, без излишней политизации, а на Кубани формировались разные фобии

Это и обусловило критическое накопление противоречий: миграционные процессы усилили полиэтничность равнинной части Кавказа и моноэтнизацию национальных республик. По разному реагировали на это и власти разных регионов.

Если в Ставропольском крае в девяностые миграция проходила мирно, без излишней политизации, то на Кубани начали формироваться различные фобии, проявления нетолерантности, политические спекуляции.

Взять судьбу турков-месхетинцев, которые были изгнаны из Турции, затем оказались в Средней Азии и, наконец, на Кубани. Но и оттуда [губернатор Александр] Ткачев принял решение их изгнать. Часть из них отбыла в США, какая-то часть приехала на Ставрополье, где их сейчас около 10 тысяч.

– Вы в интервью часто критикуете «миграционные» власти регионов Северного Кавказа за слабость, отсутствие гибкости, непонимание проблем мигрантов.

– И я это мнение не изменю. Скажем, на Ставрополье в девяностые годы прибыли более 500 тысяч вынужденных переселенцев, однако официально из них были поставлены на учет только 78 тысяч, но и даже среди них не более 20 тысяч получили хоть какую-то, копеечную помощь от государства и уже через пять лет были сняты с учета. В Ростовской области принято было более 200 тысяч человек, в Краснодарском крае – 630 тысяч, из которых вынужденными переселенцами зарегистрировали лишь 62 тысячи.

Вы можете представить, какая огромная социальная база сформировалась уже тогда для недовольства – люди, вынужденные бежать от войны, не получили от государства никакой реальной помощи.

Ну а какой вам видится сегодня миграционная, этническая карта Северного Кавказа?

– А она постоянно меняется. Даже ранговый порядок расположения этносов по численности постоянно корректируется. Если мы опять-таки посмотрим на Ставропольский край, то ведущим этносом здесь всегда были русские, но если в семидесятые годы вторым – украинцы, то по данным переписи 2002 года – уже армяне. Их доля за десятилетие увеличилась на 5,5%. Та же самая тенденция была и в Краснодарском крае.

А если мы посмотрим уже данные последней переписи (хотя, конечно, относиться к ним нужно с определенной условностью), то на третьем месте в Ставропольском крае неожиданно оказались даргинцы.

​Известны случаи, когда ногайцы в массовом порядке едут даже не в столицу, а на север, на газовые, нефтяные промыслы

Такая скорость изменений связана с тем, что в двухтысячные годы Северный Кавказ полностью перешел от стрессовой модели миграции к экономической: то есть беженцев и вынужденных переселенцев сменили трудовые мигранты.

Сейчас регион разделен на трудодефицитные территории (преимущественно равнинные, которые характеризуются экономическим ростом, увеличением потока инвестиций, ведением активного строительства крупных промышленных объектов на фоне балансирующего около нуля демографического тренда) и трудоизбыточные. И этот дисбаланс трудовых ресурсов толкает молодых людей из горных республик ехать на заработки.

– Куда едут?

– Как правило, мигрируют в границах Северного Кавказа. Хотя известны случаи, когда, например, ногайцы в массовом порядке едут даже не в столицу, а на север, на газовые, нефтяные промыслы. На Кавказе, конечно, наиболее привлекателен Краснодарский край, а также Ставрополье, а вот Ростовская область интересна уже в меньшей степени.

– Ареал с положительным сальдо трудовой миграции в Ставропольском крае постоянно увеличивается. Но все равно десятилетиями самыми привлекательными для мигрантов остаются две агломерации – Ставропольская и Кавминводская. А что же восток края, откуда люди все уезжают и уезжают? Какой вы видите ситуацию здесь сейчас?

– Миграционные потоки девяностых годов на фоне экономической депрессии сформировали ряд конфликтогенных зон на Северном Кавказе, и в том числе восточное Ставрополье. Сегодня здесь существует неприкрытое противостояние между ногайцами и переселенцами из Дагестана.

Русское население уже не играет тут практически никакой политической роли: на востоке остаются пенсионеры, которые стараются отправить своих детей учиться куда-нибудь подальше, чтобы они уже не возвращались обратно.

Восток Ставрополья сегодня представляет собой пример своеобразной цессии – замены одних народов, масштабно проживающих на определенной территории, другими этносами. Но стоит понимать, что приезжают сюда не просто даргинцы, а представители определенного поколения, которое ощутило на себе и деградацию образования, и процесс культурной деинтеграции.

Причем этнически монолитная миграция из соседних районов приводит к переменам в экономическом укладе. То есть переселенцы смогли выдавить русское население из целых отраслей экономики – например, из торговли. Целые растениеводческие хозяйства в массовом порядке были скуплены или захвачены.

​В полиэтничном Дагестане русское население играло роль своеобразного буфера. Сейчас буфера нет – и что мы видим? Конфликты

Ведение традиционных форм земледелия и животноводства, промышленное производство сельскохозяйственной продукции пришли в упадок, они были замещены экстенсивными формами производства, традиционными уже для переселившихся этносов. И это становится еще одним стимулирующим фактором к отъезду коренных жителей – тех же русских, ногайцев, туркменов.

То есть мы видим, что за неполные два десятилетия произошла глубокая перемена не только этнического состава территории, которая в советские годы была относительно экономически благополучной: изменилась ее экономическая система. А точнее, произошла полная деградация экономики!

Понятное дело, что все это вызывает политическое обострение ситуации. Посмотрите в новостях: каждую неделю на востоке конфликты происходят – перестрелки, драки, народные сходы...

– На одном круглом столе, помню, вас заклеймили едва ли не шовинистом за то, что вы поднимаете проблему о замещении русского населения пришлым…

– Я ученый. Я всего лишь объективно фиксирую те изменения, которые происходят. Можно, конечно, об этом не говорить, но проблема не исчезнет.

Посмотрите, сегодня развешаны плакаты в центре Ставрополя: мол, приглашаем врачей, учителей в Грозный, Назрань… О чем это свидетельствует? О том, что там произошло вымывание специалистов. И не только русских, кстати.

Ну а в полиэтничном Дагестане русское население играло роль своеобразного буфера. Сейчас буфера нет – и тоже, что мы видим? Конфликты, конфликты, конфликты!..

Даже сегодня, к первому десятилетию XXI века, миграция, утратив свою былую интенсивность, продолжает оставаться одним из важнейших факторов в политической жизни региона. Однако власти по-прежнему не уделяют внимания ни адаптации, ни интеграции мигрантов. Напротив, пытаясь миграционные процессы ограничить, они используют одни и те же грубые механизмы – выдавливание нежелательных мигрантов, поощрение ксенофобских настроений.

​Полностью миграцией управлять невозможно. Но надо хотя бы создавать систему сбора первичной информации

Ну вот взять хотя бы чиновничьи заигрывания с общинами: на Ставрополье ежегодно проводятся казачьи подворья, игры, сходы. То есть вместо того, чтобы показывать, что мы едины, что нам необходимо объединяться, на государственные деньги нам демонстрируют, какие мы все разные!

И неудивительно, что зона потенциальных конфликтов постоянно расширяется. Главным негативным фактором является рост межэтнической напряженности в обществе – благодатная почва для возникновения националистических идей. Естественно, это требует большой работы со стороны органов власти, местного самоуправления и, конечно, ученых и НКО.

Полностью миграцией, как и самой жизнью, управлять невозможно. Но надо хотя бы создавать систему сбора первичной информации. Кто обладал всегда полным объемом этой информации о приезжающих? Местные главы. Но у них полномочия учета забрали, передав ФМС.

– Недавно на Ставрополье был ликвидирован пост министра по развитию восточных районов. Как вы к этому отнеслись?

– Отрицательно, конечно! Я очень плотно работал с Александром Владимировичем Коробейниковым, мы с ним много ездили. Это человек, который используя свой авторитет и личный статус мог разводить стороны в самых сложных конфликтах. Ну а что сегодня мы получили, когда этот пост упразднили… Да ничего хорошего! Некому больше этим заниматься!

– Помните, недавно наш губернатор предложил президенту ввести ограничения на содержание скотины на личных подсобных хозяйствах. Мотивировал это именно тем, что на Ставрополье, да и в других аграрных регионах животноводство во многом развивается «в тени». Однако по поводу этого предложения столько копий было сломано, и ввести запрет президент не решился...

– Ну вот представьте: вы живете в центре села, рядом покупают дом, сносят виноградник и на пять соток загоняют тысячу голов овец. Утром их хозяин открывает ворота, и они пошли гулять по селу, съедая все, что видят. Не говоря уже о том, что тут не соблюдаются никакие санитарные нормы, никаких прививок, не платятся никакие налоги.

Давайте мы тогда разрешим и в каждой квартире содержать по пятьдесят голов, на балконе тоже простаивает помещение – и туда овец загоним! Конечно, эти процессы нужно контролировать, вводить разумные ограничения, запреты, даже если они кому-то не нравятся. На то ведь и государство нужно.


0 Распечатать

Наверх